Понедельник, 5 Декабря 2016 г.
Видео «БелГазеты»
Опрос онлайн
Что означают атаки российских СМИ на Беларусь?
это эксцесс исполнителя
после информобработки Украины настала очередь РБ
это заказ Кремля
атака СМИ - вымысел оппозиции
РБ надо прекратить поставки санкционных продуктов в РФ
РБ надо принять условия РФ в нефтегазовой сфере
Покушение на губернатора
16.01.2012, Наталья Провалинская

Фэнтэзи по мотивам судебного процесса над Автуховичем

...Было нечего делать. Мир попахивал собаками. Мы вдвоём слонялись по городку, глазели на людей. Было заметно, что сегодня с большинством из них ничего не произошло и, скорее всего, за оставшиеся до заката несколько часов уже ничего не произойдёт. 

Здание суда стояло на отшибе и смахивало на дом с привидениями. На крыльце толпился народ – наверное, дело было громкое. На входе всех пропускали через деревянную рамку с ярлычком «металлодетектор». По своему виду она была как гроб с вышибленным днищем, залежавшийся на складе бюро ритуальных услуг и проданный по дешевке бедному судебному приставу, приволокшему ее в здание для устрашения. Рамка попискивала. У всякого, кто проходил сквозь нее, душа уходила в пятки, как будто перед выходом из дому он сунул револьвер в штанину, а вынуть совсем забыл.

На самом деле это был блеф. Никаких металлодетекторов там не было и в помине, они были слишком дороги для этого городка. В рамке экс-гроба попискивал шашель. Он завелся там еще на складе бюро ритуальных услуг. Да и завелся-то не сам. Подмастерье, тосковавший в том бюро по живым, завел шашеля, чтобы было веселей. Но шашель приручить себя не дал, остался диким и первозданным: единственное, что его интересовало, была эта нехитрая деревянная конструкция, которую он твердо собирался изгрызть до основания, и, изгрызая, попискивал. Шашели счастливы, только когда изгрызают до основания – натура такая. Вообще-то они не пищат, но этот – судебный – сознавал свою значимость и пищал от гордости.

Мы – я и мой спутник со свежепробившимися усиками цвета тли – прошли мимо шашеля. Мне велели расстегнуть пальто. Девица со склизким хвостиком на макушке, похожая в своем громоздком двустворчатом пиджаке на сервант, заглянула мне в пальто, под пальто, за подкладку и в душу, просветила душные внутренности ручным фонариком, проткнула мизинцем в медицинской перчатке и отдернула руку – все в порядке, проходите, встаньте, повернитесь, ожидайте, сейчас спустится секретарь.

«Пролистайте блокнот», - сказал мне ее напарник, и долго смотрел, как я перелистываю страницы. Моего спутника обыскивали и ощупывали, вытряхнув на пол и напрочь из его барсетки все барахло, даже лягушку из тетрадного листа в линеечку и сухого таракана без головы. «Знаешь, если таракану оторвать голову, он еще долго ходит, - рассказывал мне этот спутник (а может, какой-то другой). – Он нормально функционирует вообще. Его смущает только, куда теперь есть. И он умирает». «От смущения? – гадала я. – От тоски?»

Спустилась секретарь с белесым зачесом, одетая в пенал. Все люди здесь были одеты в пеналы. У меня был такой в первом классе, темный, длинный, узкий и безо всяких опознавательных знаков, он глухо захлопывался за канадашом, засунутым в него. Мы шли за ней наверх, шли вверх, минуя пролеты и сворачивая в коридоры – коридоры-пеналы этого панельного, пенального здания. В дверь мы уперлись так внезапно и с размаху, будто кто-то ею в нас швырнул, пятясь и обороняясь.

Сразу за дверью стояла клетка. Тоже очень похожая на пенал, только зарешеченный. Сверху была накинула сетка – как обычно бывает в заборах, огораживающих стадионы во дворах, где мальчишки гоняют мяч. В клетке сидели люди. Мы опешили: люди в клетке. Не хватало только воткнутой в пол таблички «Подсудимых не кормить», чтобы машинально потянуться за воображаемым батоном, торчащим из-под мышки. Не хватало толстозадых крох на шеях у папаш с фотоаппаратами и лотка с морожеными шариками в вафельных конусах. Не хватало парочки зазывал и бассейна с морскими котиками напротив. Трое из людей в клетке забились в крайний правый угол и грызли прутья глазами, безо всякого толку, с отчаяньем 2-го сорта – плохо очищенным от примесей надежды и ненависти, от отрубей недоумения. Четвертый человек уселся подальше от них, в левый угол, и вовсе не грыз прутья. Он глядел куда-то влево и вверх, как глядят лгуны и фантазеры, как глядят мертвецы, застигнутые врасплох своими убийцами в кресле-качалке, где они любовались полной луной. И улыбался. «Он похож на дагестанца», - шепнул мне тонкочертый спутник, черта с два любящий меня.

По всему периметру зала стоял конвой – молодчики с дубинами, в синих искусственных шапках. Некогда такие шапки делались из синих гризли. Именно из синих. Когда человечество наткнулось на парочку этих синих выродков в лесах, оно опешило от испуга. Несмотря на мощь и бешенство, которыми славятся гризли, синие ублюдки выглядели неестественно и беззащитно – эти медведи цвета воспалённого воображения были такими неприкаянными в мире без синих животных, что ехидное человечество тут же нашло им унизительное применение. Все они пошли на шапки для силовых структур. Синие гризли быстро закончились – их и было-то штук пять. А вот шапки вошли в привычку – пришлось наладить серийное производство синего меха и клеить его на шапки жестоких молодчиков, в чьих головах не плескалось ни одного черпака фантазии. Так человек расквитался со зверем мечты, с медведем воображения, который посмел существовать и потому был поставлен на место.

Хотя в помещении было очень душно, они не снимали шапок – казалось, это шапки-видимки. Без них молодцы дематериализуются на глазах у обвиняемых, оставив их без присмотра. К залу были обращены твердые упрямые зады конвоя. В задах было столько самодовольства, что они казались лицами: в складках сукна по ним пробегали гримасы превосходства и легчайшие ухмылки, иногда зады перемигивались, иногда позёвывали. Раз в полчаса молодчики вскакивали, подчиняясь команде невидимого координатора, и менялись местами: те, у кого затек зад, занимали место «сидячих», а «сидячие» вставали. Они делали это так синхронно, будто под шапку из синего гризли была проведена беспроводная отеческая ладонь начальства, раз в полчаса шлепавшая молодчиков по темени.

Началось заседание. Человек, забившийся в угол клетки отдельно от остальных, признался, что остальные хотели убить губернатора. Дескать, в этой проклятой маленькой стране развелось слишком много бестолковых губернаторов. Вышло нелепо, как с кроликами в Австралии. За 5 тыс. он согласился убить лишнего губернатора. Для этого он купил игрушечную радиоуправляемую яхту и соорудил из нее бомбу. Но бомба вышла неуклюжая и инфантильная: колеся по улице, она то и дело цеплялась за кусты, падала в канализационные люки, путалась под ногами у прохожих, а потом ее и вовсе угнали два шалопая и спустили на воду в Цнянке, где она потерпела кораблекрушение и затонула. Ровно через минуту вся рыба Цнянки всплыла на поверхность водоема. Один из шалопаев даже заметил издалека всплывшее семейство пёстрых гуппи в полном составе, которых из жалости выпустил в водохранилище пять лет назад и за которых папаша драл его армейским ремнем с бляхой.

Бомба утонула. Тогда дагестанец купил гранатомет, закопал его рядом с детским садом и хотел было уже палить по губернатору, но дело знал так плохо, что случайно развернул гранатомет дулом в другую сторону, опалив в результате себе лицо и полностью уничтожив воспитательский барак за спиной – благо, все воспитатели в это время были в столовке, пропахшей яичной запеканкой.

Покушение не удалось.

Гранатометчик говорил тихо. Его показания записывала секретарша, семеня пальцами. Она была совершенно глуха и читала по губам. «Секретарша не слышит!» - иногда взвизгивал судья, и гранатометчик натужно повышал голос, закатывая глаза и быстро утомляясь, как будто это могло помочь глухой секретарше разобрать слова.

И вдруг произошло невообразимое. Острая люстра, покачивавшаяся под потолком, сорвалась и вонзилась в судью, проткнув его дюжиной плафонов-подсвечников. Судья никак не отреагировал и продолжил допрос гранатометчика: у него случился болевой шок. Судью унесли на носилках, тут же принеся на замену запасного судью из каморки за залом заседаний, гул в зале стих, заседание продолжилось.

Ничего не было ясно, ничего не было кончено.

Наши глаза – мои и моего тонкочертого спутника – не могли привыкнуть к людям в клетке. Наши глаза привыкали к людям в клетке, как привыкали бы к полной темноте, постепенно начиная различать детали: клетчатый лоб, щека в клетку, как школьная тетрадка, располосованное туловище. Человек в клетке. Человек в клетку. Наши глаза привыкли, зрачки расширились: мы больше не видели здесь несоответствия, нас больше ничего не пугало. Обвиняемый утерся грязноватым носовым платком.

Когда их уводили из зала, он обронил платок на пол. Молодчики в шапках из синих гризли прошлись по нему, втоптав в пол. Я незаметно наклонилась и подняла, затолкала в карман, стараясь не обратить на себя внимание молодчиков. Дома мы развернули платок. Нас ожидало разочарование: никакой записки, никаких инициалов, ни намёка на осмысленность. «Он и впрямь обронил платок случайно», - протянул мой спутник, сразу утративший интерес к платку.

Я же никак не могла избавиться от ощущения, что мы упускаем нечто из виду, что наш глаз замылен, что прямиком передом мной вальяжно разлеглось невидимое бревно. Мерзкое чувство: так бывает, когда хотел сказать, но из головы вылетело.

И вдруг я хлопнула себя по лбу. Он был однотонный, когда обвиняемый вытащил его из кармана, совершенно белый, только грязный. Потом на него упала тень клетки: подрагивая, она дрейфовала по платку, пока обвиняемый утирал вспотевшую физиономию в оспинах. Тень упала и осталась лежать: теперь платок был в клетку.

Это не давало покоя. Я носила платок в кармане. Только он и напоминал о тех людях в клетку. О подземных ходах, которые они пророют, об их тайных покровителях, которые их вытащат, о тюремщиках, которым они дадут на лапу. Правда, больше мы ничего не слышали о тех, на чей процесс случайно попали. Мы не пошли ни на прения, ни на вынесение приговора, мы просто исчезли, мы потеряли интерес к клетчатым людям и синим гризли. До нас доходили слухи, что их отпустили, расстреляли, вывезли ночью в Тобольск, что они сбежали в Камбоджу, что им отрубили левые руки. Им повезло, если они погибли – потому что если остались в живых, то сейчас наверняка остервенело соскребают эту тень пятновыводителями, скребками, травят ее и не могут вытравить.

Так и ходят с тенью, расползшейся по швам, протекшей за шиворот.

Эти слухи нас не трогали.

Никто не знал, убили ли те люди губернатора, убил ли его кто-нибудь другой, убил ли он сам себя и вообще, был ли он убит или продолжал править, гладить по темени детей и собак.

А мы были как все, кому всё равно и кому положено продолжать жить. Только платок был как кость в горле. Проклятый платок, какого черта я нагнулась тогда за ним? Комкала в кармане, отдирала о бабушкину стиральную доску. Тень расползалась и по ней. Она пустила корни в трюмо, на которое я однажды бросила платок. Тогда я отодрала её с корнями, скорёжив лак деревянной поверхности, и сунула платок в целлофановый пакет, чтобы изолировать тень. Но теням плевать на целлофан. Я очень боялась, что однажды его у меня найдут. Моя комнатёнка уже давно заплыла тенью. Еще немного – она просочилась бы под плинтуса, и пьяноватый сосед в трусах с черепашками пришел бы орать: «Ох, что деется, богородица – затапливаешь, блядина!»

Однажды на перекрестке ул. Брилевской и ул. Казинца, у длинной светлой стены аэропорта Минск-1 я заметила мужчину, шагавшего быстро и без оглядки, и готова была поклясться, что у него на щеке лежит плохо стёртая лосьоном тень в клетку. Я подумала, что это тень от колючей проволоки вдоль забора – ее натянули, чтобы никто не угнал самолёт и не полетел на нём в какой-нибудь край синих гризли.

«Вы уронили», - подала ему платок, он взял машинально, думая о своем, и пошел дальше, подпрыгивая, будто в подошве левого кроссовка у него была вмонтирована пружинка от шариковой ручки.

Тут я глянула на свою ладонь и обомлела: вся измазана в какую-то дрянь. Но дома сунула под кран – и вроде обошлось.

Добавить комментарий
Проверочный код