Концерт был запланирован на 11 февраля, продавались билеты, были напечатаны афиши. Но на минувшей неделе руководство клуба объявило Шаблинскому, что концерт отменяется. «Концерт не отменен, а перенесен. Причины не связаны с «Крамбамбулей», это наши внутренние вопросы с организаторами», - сообщил директор клуба Андрей Старцев белорусским СМИ. Стандартная схема: запрета нет, концерт отменился сам собой. Правда, Шаблинский подыграл клубу и тоже сделал вид, что запретов нет, - в таком случае клуб нарушил условия договора на аренду зала для выступления «Крамбамбули». И проблема благополучно вырулила в юридическую плоскость.
Случившееся всколыхнуло социальные сети. На своей страничке в «Фейсбуке» лидер «Крамбамбули» Лявон Вольский написал пламенный, уже растиражированный во всех СМИ текст на тему «Если не мы, то кто же?». Вольский рассказывает, что Шаблинский «взял все необходимые документы в отделе культуры исполкома», директор Старцев согласился, но спустя время «начинает жаловаться Шаблинскому на некое давление со стороны неких органов, просит привезти еще другие влиятельные бумаги». Потом, по словам музыканта, клуб письменно уведомил Шаблинского, что «по обстоятельствам внутреннего характера концерт провести не представляется возможным», но прессе сообщил о неких «разногласиях с организаторами» и «внутренних хозяйственно-коммерческих причинах».
Вольский негодует: «Какие такие внутренние хозяйственно-коммерческие причины, если еще вчера ты на встрече с Шаблинским прятался за привычно-белорусским «ты же сам все прекрасно понимаешь»?» Еще музыкант обратил внимание на то, что «быстренько нашлись музыканты, которые оперативно заменят на сцене отмененных коллег - белорусское проявление рок-н-ролльной солидарности».
Могилевскую группу Akute, которую в числе прочих коллективов «поставили» выступать 11 февраля, общественность заклеймила, назвав коллаборантами. Правда, выяснилось, что группа должна была играть в Re:Public днем ранее, но руководство клуба попросило перенести концерт на день позже. Якобы Akute не знали про ситуацию с «Крамбамбулей», поэтому согласились.
Общественность из социальных сетей, разумеется, потребовала от музыкантов бойкотировать клуб, но Akute уже подписали договор. Однако договор существует и между Шаблинским и клубом. «И в русле закона мы и намерены действовать далее, - уточняет Вольский. - Все документы есть, договор с клубом есть, билеты продаются, односторонний отказ клуба от сотрудничества юридически не имеет силы. Конец первой серии».
«Не надо про это писать»
Лявон Вольский фактически оказался вторым после Сергея Михалка музыкантом, который начал откровенно возмущаться происходящим. В остальном же вокруг ситуации с запрещенными музыкальными коллективами сложилась любопытная атмосфера. Ни одна из сторон - ни музыканты, ни власть - не берет на себя ответственность уверенно подтвердить наличие запрета. Поэтому о списках многие предпочитают не говорить открыто.
Однако отменяется концерт за концертом. Ни клубы, ни группы не могут дать внятного объяснения происходящему - говоря в приватной беседе «вы же сами все понимаете». «Ну скажем мы в интервью вам, что запреты существуют, но ведь они официально не существуют, и вдруг у нас будут проблемы, что мы клевещем?» - отвечают многие возможные собеседники.
Негласный запрет - страшное, темное дело. Это как если бы в дверях своего собственного дома ты вдруг встретил незнакомого глухонемого человека, большого и жуткого, который мычит и не пускает тебя домой, загораживая дверь. И ты вначале толкаешься, а потом начинаешь мычать в ответ, потому что непонятно вообще, что с этим делать. Но можно ли бороться с молчанием посредством молчания?
«Да не раздувайте вы эту тему! - просили некоторые белорусские музыканты, попавшие в черный список, когда корреспондент «БелГазеты» пыталась собрать информацию о происходящем. - Мы знаем больше вас. После Нового года все наладится. Не надо лезть и кричать, как все плохо». Складывалось впечатление, что многие музыканты осознанно выбрали тактику молчания - оптимистичного и полного тайны.
Фигура умолчания - самый действенный риторический прием, когда речь идет о черных списках. Журналист сталкивается с парадоксом: если отчаянно расследовать происходящее, вытягивая из респондентов информацию, всё, по мнению запрещенных, станет еще хуже. «Только не надо про это писать!» - повторяет корреспонденту «БелГазеты» очередной собеседник, узнав о том, что крупный российский портал попросил коллегу помочь с материалом на тему черных списков, которая в Беларуси почти не имеет ни журналистских расследований, ни серьезных статей. Сочувствующий журналист может помочь белорусскому року разве что солидарным молчанием в ущерб своей основной социальной функции - летописи происходящего. Возможно, наши потомки, желая узнать что-то о черных списках, смогут почитать чьи-нибудь мемуары, но так и не найдут сводок «с поля боя».
«Не пишите про это тоже, - просят корреспондента люди, близкие к белорусскому року. - И про это не надо пока. Все еще может наладиться. Знаете, от этих моих комментариев только хуже все станет». В одном из клубов, допустим в клубе «Солнышко» (здесь также используется механизм иносказания), выступает «Нейро Дюбель» под другим названием (тоже иносказание, умалчивание, подмена имен). Если журналист напишет о том, что в «Солнышке» играли «Нейро Дюбель», «Солнышко» закроют и журналист будет виноват в том, что исчезла последняя площадка, где эти группы еще могли играть. Журналист станет врагом белорусского рока. Написать, что в «Солнышке» играла группа «Жаворонок»? Это - участие в конспиративном всеобщем заговоре глобального умалчивания и подмены понятий. Ничего не написать - присоединиться к акции молчаливого протеста, судя по всему.
Впрочем, сейчас многие начинают понимать: молчание не помогает хотя бы потому, что оно уже не помогло. Откровенно высказывается только Михалок, но в течение года многие его белорусские коллеги ворчали что-то в духе: «Вот он наговорил всякого, и теперь еще сильнее гайки закрутят - ему-то что, у него в России концерты. А нам тут теперь - всё!» Никто прямым текстом не поддерживает лидера «Ляписов», скорее, все тайно обижены на него за то, что он, не спрашивая у прочих запрещенных, от их имени вылез на баррикады с призывами.
Это напоминает школьные обиды в духе: «Стекло Петров разбил, а из-за него весь класс без полдника оставили». Пока ситуация с Михалком выглядит похожей на книгу «Полет над гнездом кукушки»: возмущен лишь один пациент - и возмущен вроде по делу - но «страдают все».
Каждому кажется, что ему есть что терять. Музыканты справедливо считают, что они могут потерять площадки для выступления и аудиторию. Клубы могут потерять бизнес. Только тем, кто имеет совсем немного, так страшно все потерять. Об этом свидетельствует и полная невозможность аналогичной ситуации в России.
Сложно представить, что какой-нибудь российский музыкант, столкнувшись с отменой концерта «сверху», будет опасаться давать интервью «Афише» или Openspace.ru из-за боязни, что станет еще хуже. Потому как, если ты на стороне некой изначальной справедливости, нет смысла бояться - ты знаешь, что все интеллигентные люди за тебя и что тебе нечего терять, кроме своего доброго имени и репутации, а это дороже, намного дороже эфемерного бизнеса.
У нас всё сложнее. И на молчаливый запрет музыканты до этих пор отвечали молчаливым протестом. Но теперь, когда молчание наверняка уже не имеет никакого смысла, в ответ на универсальную формулу «вы же сами все понимаете», возможно, все чаще будет звучать честное: «Нет, не понимаем и не хотим понимать». Может быть, тогда нам наконец объяснят, что происходит.