Видео «БелГазеты»
Опрос онлайн
Что должен сделать глава МВД Игорь Шуневич, чтобы вернуть веру общественности в милицию?
лично пройти испытание на детекторе лжи и опубликовать результаты в СМИ
снять с ОМОНа функции обеспечения правопорядка
инициировать неучастие милиционеров в суде в ранге свидетелей
расформировать ГАИ по украинскому опыту
уволить сотрудников, замешанных в громких скандалах
Шуневича спасёт только отставка
№29 (599) 23 июля 2007 г. Архив БГ

Цензура в БССР

23.07.2007
Продолжение. Начало в N28/598.

Василий МАТОХ

СРОЧНО. СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО. ЦК ВКП(б) тов. Пузину А.А. 21 июня 1943г.

«Сегодня, 21 июня 1943 года нами получен сигнальный экземпляр газеты «Коммунист», органа Красноводского Обкома и Горкома и Исполкома Совета депутатов трудящихся от 2 марта 1943 года N50. В этом номере в тассовской заметке «Американские газеты о задачах стратегии союзника» в третьем абзаце в слове «Сталинград» пропущена буква «р».

Кроме того, по сообщению Начальника Военно-Морского штаба Каспийской военной флотилии в номере от 14 мая 1943 года N101 в статье «Водному транспорту воинскую дисциплину» в слове «главнокомандующий» пропущена буква «л».

Сообщая об этом, считаю, что эти контрреволюционные опечатки - дело рук врага. Об этих фактах мною сообщено также в НКГБ…
»

Уполномоченный СНК СССР по охране военных тайн в печати и начальник Главлита Н. Садчиков.

«УСИЛИТЬ КОНТРОЛЬ…»

С началом Великой Отечественной войны Главлит, как и все советские учреждения, перешел на режим военного времени. Перечень сведений, запрещенных к опубликованию, был значительно расширен, что упростило работу цензоров - теперь все сомнения решались в пользу запрещения. Количество ошибок, допущенных в печати в военные годы, упало с 1,5 тыс. до 80-90 в год.

Первые послевоенные годы были отмечены массовыми мероприятиями по установлению советской цензурной системы в восточноевропейских государствах, республиках Прибалтики, Западной Украины и Беларуси. Просачивание информации в западную прессу о событиях на этих территориях беспокоило советское правительство. Руководству Главлита и НКВД докладывали с мест: «Вся реакционная американская пресса (США, южноамериканские страны, Канада), а также частично и английская, особенно польская и еврейская реакционная печать, издающаяся в Америке, развернула широкую антисоветскую кампанию по поводу якобы тяжелого положения высланных в Сибирь лиц из западных областей Украины и Белоруссии. Причем различные газеты дают разноречивые цифры сосланных, не то 200 тыс., не то 500-600 тыс. и даже больше. Они пишут, что высылаются поляки, евреи, украинцы и белорусы, что физически истребляется польская интеллигенция. Описываются разные жуткие небылицы и прочие ужасы гибели голодных и истязаемых непосильным трудом упомянутых сосланных… Необходимо соответствующим органам принять надлежащие меры и усилить контроль высылаемых писем куда-либо от лиц, высланных в глубь СССР».

Посредством ликвидации всех источников информации советская власть пыталась скрыть правду о трагедии в Катыни. Все документы по этому делу были уничтожены или засекречены. В августе 1945г. особым решением книга «Сообщение специальной комиссии по установлению и расследованию обстоятельств расстрела немецко-фашистскими захватчиками в Катынском лесу военнопленных польских офицеров» (Госполитиздат, 1944) была изъята из торговли и библиотек и уничтожена.

К 1947г. в Главлите насчитывалось семь отделов. Лишь один из них, первый отдел, занимался охраной собственно военных и государственных тайн в печати и радио. Остальные шесть осуществляли политическую цензуру советских и ввозимых из-за рубежа книг, журналов, газет, радиопередач и т.д. Третьему отделу Главлита была поручена цензура информации иностранных корреспондентов, которую они отправляли за пределы СССР.

Одной из главных проблем в работе советской цензуры в этот период было нечеткое разграничение полномочий между Главлитом, Главреперткомом и Главискусством. Все эти ведомства занимались политической цензурой. С одной стороны, это обеспечивало круговую слежку за писателями и художниками, с другой - позволяло человеку, получившему отказ в одном ведомстве, найти поддержку в другом.

В 1946г. руководство Главискусства констатировало: «Нередко мы сталкиваемся с фактами, когда Главрепертком разрешает, а Главлит запрещает и, наоборот, Главлит разрешает, а Главрепертком запрещает». Эта проблема была решена только в 1966г., когда было создано Главное управление по охране государственных тайн в печати при Совмине БССР, не имевшее структурного деления.

КУКУРУЗНАЯ ОТТЕПЕЛЬ

С наступлением хрущевской оттепели общественно-политическая жизнь в СССР, освободившись от культа личности, активизировалась. Возникла необходимость перестроить работу органов цензуры. КПСС блестяще справилась с этой задачей. Был упразднен институт цензоров-совместителей, работавших в каждой газете и содержавшихся за ее счет. Упразднялись также должности районных уполномоченных Главлита. Формально штат цензоров сокращался, что создавало видимость демократизации политики партии в области идеологии. Зато была введена персональная партийно-профессиональная ответственность редакторов и сотрудников газет за их содержание. Теперь уже не цензоры, а сами работники печати должны были следить за соблюдением государственных тайн и идеологической чистоты изданий. Советская пресса окончательно превратилась в придаток партии.

Упор в работе цензуры был сделан на предварительный контроль - крамолу стремились выявить до ее опубликования. Инструкция о порядке цензорского контроля произведений искусства гласила: «При осуществлении контроля над произведениями искусства цензоры должны руководствоваться решениями ЦК ВКП(б) по идеологическим вопросам и действующими цензорскими указаниями, предусмотренными для открытой печати. Органы цензуры обязаны обеспечить соблюдение всех требований по охране государственных и военных тайн, не допускать к опубликованию и распространению политически вредных, идеологически чуждых, безыдейных, халтурных, пошлых, искажающих советскую действительность произведений».

Особенностью работы советских цензоров в послевоенный период стала законспирированность. Деятели искусства представляли свои произведения в профильные организации - союзы писателей, художников, скульпторов, редакции газет и журналов. Оттуда произведения поступали в Главлит. Самим цензорам контактировать с авторами строго запрещала ведомственная инструкция. Это создавало вокруг работы цензуры ореол таинственности и недосягаемости - авторы не видели тех, кто одобрял или запрещал их работы, не могли им ничего доказать или объяснить.

Известный писатель Анатолий Кузнецов, бежавший в 1969г. в Великобританию, так описывал журналу Spiegel советскую цензуру: «Они (редакторы) говорят мне или автору: «Это хорошо, но цензура этого не пропустит». И сколько раз я просил: покажите мне этого человека, познакомьте меня с теми, кто это не пропускает, и я докажу, что это можно пропустить. Но мне этого никто не разрешал. Это личности за кулисами, их никто не видит. Это какие-то мифические фигуры».

ТИТАНИЧЕСКИЙ ТРУД

К концу 1958г. Главлит БССР и его органы на местах осуществляли контроль над материалами 7 издательств, 10 республиканских, 7 областных, 161 районной газет, 45 журналов, материалами БелТА, теле- и радиовещания, проверяли всю печатную продукцию, издававшуюся на территории БССР. Контролировались также книжные фонды 18.439 библиотек, 11 выставок, принималась продукция 5 художественных мастерских, контролю подлежали произведения искусства (драматургия всех жанров, эстрадные произведения, тексты музыкальных и вокальных номеров). Просматривалась вся печатная продукция, посылавшаяся частными лицами за границу, - на минском Главпочтамте, а также все ввозимые в СССР печатные издания - на Брестской таможне. Если цензоры не успевали просматривать ввозимую литературу, то адресат ее просто не получал.

Этим деятельность Главлитбела не ограничивалась. На контроле находились еще и экспонаты 25 музеев. В мае 1950г. было издано постановление ЦК КП(б)Б «О мерах по ликвидации фактов разглашения государственных тайн в музеях». В Музее истории Великой Отечественной войны срочно потребовали изъять из экспозиции условные обозначения народнохозяйственных объектов БССР, сведения о количестве скота, полученного в 1947-49гг. в счет репараций, карты дислокации партизанских отрядов и бригад во время войны. Секретными были объявлены почти все сведения о МАЗе и МТЗ. То же происходило в других музеях страны.

Главлит БССР давал разрешения на печатание портретов классиков марксизма-ленинизма, руководителей коммунистической партии и советского правительства, маршалов СССР только по эталонам, утвержденным Главлитом СССР и Минкультом СССР. На контроле Главлитбела были хроникальные и научно-технические фильмы, выпускавшиеся киностудией «Беларусьфильм».

В творчество советских писателей, режиссеров и драматургов мог вмешиваться не только Главлит и его местные органы. Например, в процессе съемок среднего белорусского фильма о войне, кроме киностудии «Беларусьфильм», участвовали еще и местный Комитет по кино, Главный комитет по кино в Москве, Союз кинематографистов, культурный и агитационно-пропагандистский отделы ЦК КП(б)Б, а также политуправление Белорусского военного округа, а то и само Главное политическое управление Советской Армии (ГлавПУР).

Василь Быков во время съемок фильма по его повести «Третья ракета» в 1963г. подсчитал, что право вмешиваться в кинопроцесс имели около 60 человек, и каждый что-то запрещал, изменял, требовал. Каждому нужно было оправдать свое существование. После того как фильм проходил согласование во всех местных инстанциях, его нужно было еще утвердить в Москве, где обреталась своя армия критиков и консультантов.

Большое внимание Главлитбел уделял сельскому хозяйству. Практически всем белорусским писателям, которые брались за освещение этой темы, не удавалось угодить партийным идеологам. Во второй половине 40-х гг. были запрещены к печати роман Кузьмы Черного «Бацькаўшчына» (как «политически вредный») и его же рассказ «Былінкавыя межы». Зампредседателя Комитета по делам искусств БССР Дадиомова так аргументировала запрет: «В идейно-политическом отношении рассказ является вредным. Автор показывает деревню убогой. Больше того, Великая Октябрьская революция, советская власть ничего не дала деревне».

Пострадал и драматург Андрей Макаенок. Главлитбел мгновенно отреагировал на его пьесу «Каб людзі не журыліся», переданную в журнал «Полымя». В заключении цензоров отмечалось: «В пьесе имеется ряд фактов, которые искажают нашу советскую действительность. Плохо в пьесе показан райком партии, так как колхозники, которые обращаются за помощью в райком, не получают ее. Жизнь колхозников показана очень тяжелой. Нет дров, нет хлеба и т.д. Главлитом, после доклада в ЦК, было указано редакции на все эти недостатки. С нашими замечаниями они согласны. В результате пьеса была доработана автором и после напечатана».

Но и в «переработанном» виде пьеса цензоров не устраивала. В очередной записке в ЦК КПБ Главлитбел сообщал: «В 1958г. редакция журнала «Полымя» по нашему требованию переработала комедию А. Макаенка «Каб людзі не журыліся». Нами было сделано вмешательство в семи местах. Тем не менее и после этой переработки комедия имеет ряд дефектов».

В 1958г. редактор журнала «Маладосць» Алексей Кулаковский опубликовал повесть «Добросельцы», главным героем которой был председатель колхоза - пьяница и демагог. На совместном заседании ЦК ЛКСМБ и Союза писателей БССР повесть была объявлена «ошибочной», а ее автор был снят с работы.

«ХУДОЖЕСТВЕННАЯ ЛИТЕРАТУРА - ЭТО НЕ САПОГИ ТАЧАТЬ»

Цензура литературы и искусства в советском государстве осуществлялась без всяких законных или хотя бы полузаконных, оснований. Перечня для литературы, подобного «Перечню запрещенных сведений» для прессы, не существовало. Цензоры руководствовались указаниями партии и текущей политико-идеологической ситуацией в стране.

Отсутствие законности и, как следствие, полная безнаказанность, таинственность и размытость правовых норм в деятельности советской цензуры приводили к тому, что любое произведение могло быть объявлено идеологически вредным. Цензоры и специально привлекаемые «компетентные рецензенты» достигали в этом небывалых высот, подвергая критическому анализу произведения классиков литературы и даже классиков марксизма. Но и они испытывали некоторые неудобства, не успевая перестраиваться за быстро меняющейся политической конъюнктурой.

Любопытной в этом отношении является дискуссия, развернувшаяся на совещании руководящих работников Главлита в 1946г. между начальником украинского Главлита Полонником и главным цензором страны - уполномоченным Совмина СССР по охране военных и государственных тайн в печати Омельченко:

«Тов. Полонник: По вопросам печати мы руководствуемся «Перечнем». Но мы считаем, что настало время, чтобы дать указания по вопросам художественной литературы. Если мы вернемся к истории, тогда давались указания, какую литературу можно давать. Должен быть кодекс требований по литературе. Если старая цензура запрещала писать что-нибудь порочащее женщину, нарушающее святость семьи, дискредитирующее образ офицера, то мы таких указаний не имеем.

Тов. Омельченко: Вы предлагаете дать общий эталон для художественной литературы, известные рамки?

Тов. Полонник: Чтобы цензор знал, с каким критерием подходить к вопросу оценки художественной литературы.

Тов. Омельченко: Цензор не редактор, он лицо, осуществляющее определенные, порученные ему функции. Мне ваше предложение непонятно. Художественная литература - это не сапоги тачать. Это не обувная фабрика, где можно давать указание, какой фасон выпускать. Это схоластический вопрос.

Тов. Полонник: Мне хотелось бы получить от вас какое-то указание.

Тов. Омельченко: Я считаю, что это чепуха. Можете считать это за указание. Какой же можно выдумывать устав для художественной литературы?

Тов. Полонник: Я имею в виду Устав 1885г. Устав цензору художественных произведений
».

И этот разговор велся на тридцатом году советской власти! Советское государство было заинтересовано в отсутствии правовых основ контроля над искусством.

РЕАБИЛИТАЦИЯ НАПОЛОВИНУ

Политическая оттепель все же давала о себе знать. В 50-е гг. были реабилитированы (в т.ч. посмертно) белорусские писатели и общественные деятели, в свое время обвиненные в национал-демократизме, - Алесь Дудар, Валерий Моряков, Андрей Александрович, Александр Червяков, Николай Голодед и др. Правда, их творчество реабилитировано не было - в январе 1959г. председатель Главлитбела Садовский направил секретарю ЦК КП(б)Б Горбунову докладную записку, в которой сообщал, что цензорами просмотрены все книги реабилитированных авторов.

Садовский подчеркивал: «Считаем, что эту литературу, несмотря на то, что авторы реабилитированы, передавать в общие фонды нельзя - ее необходимо оставить в спецхранах». «Нацдемы» по-прежнему представляли опасность для советского режима своими произведениями, своей гражданской и национальной позицией. Любые сведения о них вычеркивались из всех энциклопедий и справочников. Их имена можно было упоминать только в отрицательном контексте. Под запретом оставались «националистические» произведения Янки Купалы и Якуба Коласа.

Либеральные взгляды некоторых чиновников идеологического и цензурного аппарата, а также их человеческие симпатии, приводили к тому, что некоторым произведениям все же удавалось просочиться через заслоны цензуры. Каждый такой случай был вызовом режиму и ударом по его устоям. В послевоенное время советские идеологи и цензоры действовали тоньше, чем в 30-е гг.: враждебных авторов не уничтожали физически - их подвергали критике и шельмованию через СМИ и пропагандистский аппарат.

Общественности разъясняли, что читать их произведения не следует, что они безыдейные, лживые и низкохудожественные. Организовывались показательные митинги и коллективные письма «возмущенных читателей». Устраивались даже «дискуссии» в прессе, впрочем, заранее срежиссированные и всегда односторонние. Режим пытался сломить автора морально, принудить к сотрудничеству, загнать в цензурные рамки. Если человек не поддавался «перевоспитанию», его могли исключить из партии, уволить с работы, лишить научных степеней и званий. Способы психологического прессинга были самыми различными: открытая слежка, прослушивание, перлюстрация писем, анонимные звонки по телефону, камни в окно и даже «физическое воздействие».

Василь Быков в своих воспоминаниях упомянул эпизод с нападением на него и его товарища Бориса Клейна неизвестных людей на улице ночного Гродно. Из квартиры Быкова не раз исчезали книги и письма. К Быкову был приставлен подполковник КГБ, который постоянно вел с ним воспитательные беседы.

А в 1982г. неизвестные обокрали квартиру Владимира Короткевича. У друзей и коллег писателя есть подозрение, что именно тогда исчезли черновики третьей и четвертой книг одного из лучших произведений белорусской литературы - романа «Колосья под серпом твоим». Первые две книги были изданы с огромным трудом: партийные идеологи объявили роман «антиисторичным» и потребовали полностью его переписать. Путем различных ухищрений роман все же удалось издать, но он так и остался незаконченным.

Вся гонорарная и издательская система была построена так, чтобы писатель чувствовал себя совершенно бесправным. Например, доходы от заграничных изданий советских писателей поступали в специальную организацию «Союзкнига», которая распоряжалась этими деньгами по своему усмотрению. Авторы получали из этих тысячных сумм от 10 до 50 рублей за издание, а за книги, объявленные в СССР «идейно вредными», им не платили вообще.

В своих воспоминаниях Василь Быков так описывал ситуацию, сложившуюся в белорусской литературе послевоенного времени: «Нас призывали писать правду, но далеко не всякая правда разрешалась литературе, разве что та, которая служила власти. Над регламентацией правды в поте лица трудились партийные органы, им помогали писательские начальники, цензоры-редакторы, «закрытые» рецензенты, которых за верную службу награждали квартирами, должностями, научными званиями, премиями».

Окончание следует
Добавить комментарий
Проверочный код