Воскресенье, 11 Декабря 2016 г.
Видео «БелГазеты»
Опрос онлайн
Что должен сделать глава МВД Игорь Шуневич, чтобы вернуть веру общественности в милицию?
лично пройти испытание на детекторе лжи и опубликовать результаты в СМИ
снять с ОМОНа функции обеспечения правопорядка
инициировать неучастие милиционеров в суде в ранге свидетелей
расформировать ГАИ по украинскому опыту
уволить сотрудников, замешанных в громких скандалах
Шуневича спасёт только отставка
№35 (402) 15 сентября 2003 г. Архив БГ

КИМ ИВАНОВИЧ

15.09.2003
Кирилл НЕЖДАНСКИЙ

Ким Иванович Хадеев, легенда минского андеграунда, прожил 72 года. Счастливый человек, он и жизнь свою считал счастливой, несмотря на все гримасы судьбы. У него была типичная родословная интеллигента-шестидесятника: отец - кубанский казак, красный кавалерист-рубака, мать - еврейка, ставшая комиссаром и создателем заградотрядов. На таких дрожжах и взрастает тесто инакомыслия. Уже в 1948г.

19-летний студент БГУ Ким Хадеев на комсомольском собрании призвал к свержению ВКП(б) и казни Сталина, за что и получил свой первый срок. Вероятно, от «вышки» его спасла только юность. Второй пришелся уже на эпоху оттепели: в 1962г. Кима опять арестовали как слишком заметную фигуру среди немногочисленных минских диссидентов.

Воздадим ему должное: он был благодарен судьбе и богу за все, что выпало на его долю. Во Владимирской «крытке» перезнакомился со всеми сколь-нибудь выдающимися гражданами Страны Советов (вплоть до основоположника обливания ледяной водой Порфирия Корнеевича Иванова), которых «Софья Власьевна» упрятала за решетку исключительно из материнской любви. В психушке «Крестов» два года отдал изучению библиотеки, которую и спустя десятилетия нахваливал. Его «университеты» не прошли бесследно: в школе он учился в одном классе с Жоресом Алферовым, в тюрьме подружился с Юлием Айхенвальдом, выйдя из нее - со Львом Аннинским; общался с Булатом Окуджавой, Юлием Кимом, Юрием Левитанским; был знаком с Иосифом Бродским и Эдуардом Лимоновым в ту пору, когда их имена знали лишь избранные.

С 50-х гг. он был культовой фигурой интеллектуального подполья. Целые поколения становились его учениками, друзьями, собеседниками. Круг его общения составляли художники, музыканты, ученые. Он был дорог и интересен всем - от психиатров (профессора В.Ф.Круглянского) до театралов (Б.Луценко, А.Андросик, В.Рудов). А уж писателей среди поклонников Кима Ивановича было столько, что даже беглый перечень может занять несколько абзацев: В.Генкин, Г.Трестман, А.Жданов, Ю.Чернявская, Д.Строцев, К.Михеев, А.Сушков, А.Ходанович… Стоп. Думается, достаточно скромной констатации: многие были обязаны ему многим.

Когда он умер в сентябре 2001г., на похороны собралось до сотни человек, многие из которых едва знали друг друга. Поскольку официально Ким числился в маргиналах, страна прореагировала удивительно вяло. Единственный искренний и правдивый некролог, написанный Ю.Чернявской и Ю.Зиссером, появился на www.tut.by, остальное - случайные словеса случайных людей, шапочно знакомых с покойным. Когда настало время писать мемуары, многие Кимовы однокашники ограничились невразумительным: «Противоречив… Диссидент… Был одной из значительных фигур…» Ким не был «одним из» - он был уникален.

ПОРТРЕТ В ИНТЕРЬЕРЕ

Однокомнатную квартиру N24 в доме N17 по улице Киселева, построенном еще пленными немцами, знали едва ли не все минские интеллектуалы. Вскоре после смерти Хадеева дом снесли, а развернувшаяся новостройка стерла всякие надежды на установку мемориальной доски. Обитатель дома всегда был рад визитерам и мог догадаться об их приближении по грохоту и лязганью разболтанной подъездной двери, сработанной еще «вестарбайтерами» из вермахта, душераздирающему треску ветхой деревянной лестницы, которая постоянно подгнивала и периодически горела, по шороху коробок и бумажного мусора, которым был завален дряхлый подъезд.

Сам Ким, как и все небожители, по-аристократически презирал быт. Восседая за круглым столом в авиационном кресле с откидывающейся спинкой, он не выпускал изо рта мундштук и, словно Везувий, извергал клубы табачного дыма, которые парили меж стоящих в три ряда книг, газет и журналов. Практически постоянно он работал: исчерканная книжка или покрытые мелким, бисерным почерком бумажные листки не покидали стола. Вокруг Кима Ивановича помимо визитеров и дыма интенсивно перемещалась всяческая живность: тараканы специальной породы, выведенной, как шутили ученики, в секретной лаборатории КГБ, пауки и т.п. С антисанитарией, как и с бытом, Ким бороться не умел, а если бы и умел, вряд ли стал бы уделять время подобным мелочам. Посему стирка, уборка, приготовление пищи, истребление насекомых, введение инъекций в случае болезни и прочие почетные обязанности были возложены на флигель-адъютанта Игоря. Игорь пугал новичков бритыми ногами и несколько маниакальным, но интеллигентным взглядом из-под очков.

Да, в дебрях быта Ким Иванович остро нуждался в поводырях: чайники, газовые плиты, микроволновки и прочая нехитрая домашняя утварь повергала его в недоумение. До инфаркта он баловался сверхкрепким чаем с чудовищным количеством сахара (от трети до половины пивной кружки). Другой период биографии Кима связан с попыткой питаться одной сгущенкой. Эксперимент едва не завершился цингой. Но в его бытовой неустроенности комическое сочеталось с трагическим: в иной обстановке, возможно, он прожил и сделал бы больше, но вряд ли в ней он сумел бы остаться самим собой.

ГРАНИЦЫ ПОЗНАНИЯ

До сих пор одна половина его питомцев считает, что «Ким знал все», другая - что «почти все». Обе точки зрения одинаково далеки от истины: объем знаний постоянно расширяется. Бог наделил Кима Ивановича не только острым умом, но и мощным даром систематизатора, моментально усваивающего, оценивающего и раскладывающего по полочкам всю полученную информацию. Трудолюбие и общительность помогали ему в этом занятии. По приблизительным подсчетам, Ким написал на заказ более полусотни кандидатских и докторских диссертаций по самым разным отраслям человеческого знания. «После второй бутылки водки я могу обсуждать даже проблемы ядерной физики», - с лукавой улыбкой признавался он.

Кажется, Ким интуитивно нащупывал некие универсальные законы любой, даже совершенно не известной ему науки, и повергал профессионалов в трепет. Среди белорусских гуманитариев энциклопедически образованные люди всегда были редкостью: звезд с неба почти никто не хватал, а вот картошку с полей убирали все. Вуз учил отличать Гегеля от Гоголя, а Бабеля от Бебеля, но когда вставала задача не перепутать Алена-Фурнье с просто Аленом, а их обоих - с Аленом Роб-Грийе, система давала сбой. Ким Иванович сбоев практически не давал: зная универсалии, он легко просчитывал детали, вспоминал имена и проводил параллели. В принципе, из человека без высшего образования он вполне мог за год-другой неформального общения за рюмкой чаю сделать рафинированного интеллигента, а при целенаправленной работе - профессионала в любой из областей гуманитарного знания.

К тому же Ким был очень хорошим редактором и критиком. К нему несли на правку всё - от стихов и романов до научных статей. У тех юных дарований, которые более или менее состоялись, период правок и редактур длился от нескольких месяцев до нескольких лет, пока редактируемый не усваивал секреты мастерства и не переставал отдавать свои рукописи во властные руки Кима. Если особого таланта не было, он в конце концов авторитарно прессинговал пишущего и вкладывал в редактируемый текст свое содержание. Выигрывал тот, кто умел не только отстоять свою точку зрения, но и научиться нелегкому искусству художественной редактуры; тот, кто мечтал после внесения хадеевских правок автоматически превратиться во Флобера или Петрарку, проигрывал, причем раз и навсегда, становясь бледной тенью обуревавших Кима Ивановича идей и образов.

У него было два собственных произведения, над которыми он работал всю жизнь и так и не завершил. Первое - разудалая «Сказка», блестяще стилизованная под русский фольклор, по-раблезиански сочная и юморная. Второе - философская теория «двоичности», с течением времени превратившейся в «навстречность»: от нее остались рукописи и видеозаписи бесед с учениками. Парадокс Кима Ивановича, вероятно, в том и состоит, что оба произведения принципиально не могли быть завершены: постоянно генерируя и впитывая новые идеи, Хадеев стремился к степени совершенства, представлявшейся ему достижимой, год за годом отодвигая от себя планку, которую он сам же установил и до которой, казалось бы, почти дотянулся.

ДВОИЧНОСТЬ, НАВСТРЕЧНОСТЬ… НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ?

«Как, ты ходишь в гости к Хадееву? Он же гомосексуалист!» - всплеснула руками моя знакомая. «Но я-то гетеросексуал», - резонно возразил я и, поскольку у знакомой были все (даже с избытком) основания доверять этому признанию, был прощен. Бытовая гомофобия Кима Ивановича нисколько не волновала. В любой из бесед он неизменно сообщал, что совсем недавно «появился очень талантливый мальчик» (толкиенист, философ, рок-музыкант и т.п.), и ко всем посещавшим его молодым людям, вне зависимости от сексуальной ориентации, обращался в уменьшительно-ласкательной форме. Наиболее талантливые и преданные удостаивались поцелуя, подающие надежды - объятий, не оправдавшие надежд - крика «вон!» и грозного постукивания палкой. Даже городская шпана, не побрезговавшая как-то обобрать беззащитного старика, заплутавшего в одном из темных и безобразных микрорайонов, была прощена: «Кстати, очень симпатичные, забавные мальчишки…»

Женщин Ким Иванович не то чтобы совсем не замечал, но обращал свой благосклонный взор лишь на самых умных из них и галантно целовал им ручку. Правда, это не мешало ему виртуозно материться в их присутствии. Как-то на вопрос, какие женщины ему нравятся, Ким чинно ответил: «Недавно показывали по телевизору двухметровую китаянку... Конечно, переделанный мужчина».

Порой природа брала свое, и молодое дарование могло услышать из уст мэтра беспощадный приговор другому молодому дарованию: «Надо было, Санька, тебе, а не Вадиму вы...ть N». «Ты же знаешь, Иваныч, я не по тем делам», - скромно признавался увильнувший от своей исторической миссии собеседник. «Дурак, из него бы тогда толк вышел, а так...», - корил непонятливого гетеросексуала Хадеев и тут же производил беспощадный анализ творчества N.

Есть особый род ханженства, прощающий сексуальную инаковость эстрадному кривляке, но никак не седобородому интеллектуалу. Именно поэтому Борису Моисееву «можно быть таким», а Пьеру Паоло Пазолини или Жану Жене - нельзя. Когда читаешь в воспоминаниях, что «Хадеев был неоднозначен и, так сказать, амбивалентен», хочется брезгливо сплюнуть и посмотреть в глаза пишущему.

БРЕМЯ ОРАКУЛА

19 августа 1991г. в квартире N24 было особенно многолюдно и оживленно. Взбудораженная тревожными вестями из Москвы богема громоздилась в несколько ярусов вокруг витийствующего Кима. Из центра этого жужжащего улья периодически вырывались громогласные и восторженные пророчества: «Двадцать миллионов расстрелянных... Восемьдесят миллионов заключенных... Новый железный занавес...» На робкий вопрос о перспективах политического инакомыслия немедленно следовал грозный ответ: «Только в концлагере... за баландой у параши...». С горя интеллигенция пила дефицитную водку, перечисляла самые экзотические варианты эмиграции и подсчитывала, сколько же народу останется в СССР после предсказанных Кимом экзекуций. Спустя три дня автор этих строк нанес ему очередной визит, чтобы тот поделился прогнозами стремительно изменившейся политической ситуации. «Блестяще... Ве-ли-ко-леп-но... Триумф демократии... Прорыв в ХХI век», - без особого энтузиазма пробурчал Ким, отхлебнул из стакана смешанной с чаем водки, и уснул. Как и всякая творческая личность, он любил демократию, но еще больше любил великие потрясения.

Другие политпрогнозы Кима были куда точнее, хотя облекал он их в довольно нелицеприятную форму. В отличие от политиков, апеллирующих исключительно к народу, Ким Иванович народ не любил. Он любил только конкретных людей, по большей части умных, талантливых или хотя бы красивых. Будущность отечества даже в эпоху массовых демонстраций и сумрачных ожиданий виделась ему безоблачно-стабильной. «Ничего не случится. Этим народом могут управлять два эсэсовца и три овчарки», - авторитетно заявлял он, не забывая добавить, что миссия второго эсэсовца сведется исключительно к кормлению овчарок. Он рассчитывал на экспорт демократии из самого большого осколка империи - из России. Как-то в подпитии вверг окружающих в крайний ажиотаж, признавшись, что знает имя второго президента Беларуси. Кима долго уговаривали назвать это имя. Он не ошибся: прошедшие через два года выборы доказали его правоту.

БРЕМЯ ЭКСПЕРТА

Молодое белорусское государство в пору своего отрочества любило рискованные игры с антикризисными программами и неординарными бизнес-проектами. Ким, на заре перестройки написавший множество уставов кооперативов, оказался востребован в качестве эксперта и генератора идей. В его доме по улице Киселева зазвучали фамилии заказчиков, порывавшихся спасти белорусскую экономику, промышленность, сельское хозяйство, науку и т.п.: «Эйдин… Волк… Лис… Двоскин… Зусманович…». Главным заказчиком и частым гостем был Эдуард Эйдин, похожий на Бенито Муссолини, перенесшего многодневную диету. «Независимая консалтинговая группа» Эйдина интересовалась всем - от сельского хозяйства до знаменитой схемы «БелАЗы» в обмен на алмазы».

Чем Ким Иванович привлекал акул и коал молодого белорусского капитализма? Он совмещал в одном лице функции сверхскоростного компьютера, криэйтора, копирайтера, эксперта-аналитика, экономиста-рыночника и т.п. Печальная истина: до середины 90-х при всем изобилии профессиональных экономистов мало кто мог растолковать власть имущим (не говоря уже о народных массах), что такое банальная ипотека и какой с нее прок. Ким мог. В ту пору, когда Беларусь только трансформировалась в президентскую республику, он активно участвовал в написании программы реформы сельского хозяйства, инициированной Василием Леоновым, которым Ким восхищался: «Красный барон… Вот кто мог бы, если бы…». Когда на телеэкране Леонову надели наручники в его собственном кабинете, Ким мирно поедал яичницу. На удивленный возглас гостей и постояльцев: «Ким, ты слышал, Леонова арестовали?» - скромно ответил: «Мм-да… Очень интересная новость…» Диссидентская закалка не подвела: без тени замешательства на лице Ким вернулся к яичнице, словно слева от него сидел следователь, а справа - стенографистка.

Время было колоритное, и его окружали колоритные фигуры. Тот же Эйдин, бывший учитель физики, начинал в кооперативе, специализирующемся на шелкографии, по локоть в краске (одно из переходящих алых знамен кооператоры с большим барышом продали тогда Семену Шарецкому). К концу 90-х Э.Э. уже возил Кима в Дрозды и прочие резиденции на переговоры и совещания. К бизнесу своих заказчиков Ким относился как к произведению искусства: он был убежден, что «Ленька Волк спасет белорусскую науку», а «Эдик» - белорусскую валюту. Прочно обосновавшись в эйдинской «Независимой консалтинговой группе», он быстро очаровал и секретаршу, и сотрудников. Когда Эйдин вслед за Леоновым отправился в камеру, Ким промолчал: эпоха большого бизнеса в Беларуси заканчивалась.

К моменту смерти Хадеева заказчики оставались ему должны около $30 тыс. В эпоху всеобщей встряски Ким доказал власти и обществу, которые десятилетиями заставляли его ходить с клеймом маргинала, собственную социальную валентность и востребованность.

БРЕМЯ УЧИТЕЛЯ

За что его любили? За интеллект? Вряд ли. Несмотря на регулярное злоупотребление ненормативной лексикой, грозное постукивание палкой и апокалиптические прогнозы, Ким Иванович был очень добрым и интеллигентным человеком. Умел поддержать, направить, окрылить. С теплой улыбкой и распахнутыми объятиями, мудрым увещеванием и кряхтящим смехом. Интеллект был скорее пропуском на Киселева, 17-24, нежели главной составляющей хадеевской харизмы. Сюда заходили просто так, зная, что смогут пообщаться с интересными людьми, и бородатые культуртрегеры-шестидесятники с выпученными глазами, силившиеся выговорить слово «экзистенциализм», и тридцатилетние тусовщики с экзотическими серьгами и рваными джинсами, и юные интеллектуалы с кипами рукописей, и ушедшие в бизнес интеллигенты с долгами и гениальными задумками...

Его миссией было связывать людей; люди - близкие и не очень - были главным, самым завершенным произведением его жизни. Правда, наиболее ласковое слово, которое он мог адресовать собеседнику, содержало нецензурный корень и грозный суффикс -ищ, к тому же было среднего рода. Однако к этому привыкали даже женщины. Выносимые им вердикты были немногословны, но экспрессивны: «добрейший, интеллигентнейший человек», «существо, целиком состоящее из любви и нежности», «злобная фашистская гадина» и т.п. Контаминация этих универсальных формул давала исчерпывающее представление об отношении Кима к человеку.

День рождения Хадеева отмечали обычно по «поколениям» - в три захода. В однокомнатную квартиру набивалось до 50-70 человек, которые, стоя буквально друг у друга на плечах, с поднятыми пластмассовыми стаканчиками возглашали здравицу Киму. Асоциальность делала его свободным от множества условностей, мешающих людям общаться друг с другом. Его личная свобода помогала ощутить себя свободными другим - или реализоваться, или почувствовать свою способность к самореализации.

…В день, когда его хоронили, ярко светило солнце и осенний ветер рвал густые кроны деревьев старой Кальварии. Около могилы толпились люди разных возрастов, разделяемые взглядами на жизнь, родом деятельности, социальным статусом и привычками. Их объединяла только память о покойном. Помянув его, они отправились каждый своей дорогой, подспудно осознавая масштаб и невосполнимость утраты.
Добавить комментарий
Проверочный код