Видео «БелГазеты»
Опрос онлайн
Обеспечит ли работой 500 тыс. граждан, официально зарегистрированных как безработные, обновленная версия декрета N3 «о тунеядцах»?
нет, скрытая безработица гораздо выше
нет, пока не будут проведены структурные реформы в экономике
нет, все закончится очередными акциями протеста
да, если президент приказал
нет, пятая колонна в Совмине преднамеренно дезинформирует президента
№35 (402) 15 сентября 2003 г. Архив БГ

КИМ ИВАНОВИЧ

15.09.2003
Кирилл НЕЖДАНСКИЙ

Ким Иванович Хадеев, легенда минского андеграунда, прожил 72 года. Счастливый человек, он и жизнь свою считал счастливой, несмотря на все гримасы судьбы. У него была типичная родословная интеллигента-шестидесятника: отец - кубанский казак, красный кавалерист-рубака, мать - еврейка, ставшая комиссаром и создателем заградотрядов. На таких дрожжах и взрастает тесто инакомыслия. Уже в 1948г.

19-летний студент БГУ Ким Хадеев на комсомольском собрании призвал к свержению ВКП(б) и казни Сталина, за что и получил свой первый срок. Вероятно, от «вышки» его спасла только юность. Второй пришелся уже на эпоху оттепели: в 1962г. Кима опять арестовали как слишком заметную фигуру среди немногочисленных минских диссидентов.

Воздадим ему должное: он был благодарен судьбе и богу за все, что выпало на его долю. Во Владимирской «крытке» перезнакомился со всеми сколь-нибудь выдающимися гражданами Страны Советов (вплоть до основоположника обливания ледяной водой Порфирия Корнеевича Иванова), которых «Софья Власьевна» упрятала за решетку исключительно из материнской любви. В психушке «Крестов» два года отдал изучению библиотеки, которую и спустя десятилетия нахваливал. Его «университеты» не прошли бесследно: в школе он учился в одном классе с Жоресом Алферовым, в тюрьме подружился с Юлием Айхенвальдом, выйдя из нее - со Львом Аннинским; общался с Булатом Окуджавой, Юлием Кимом, Юрием Левитанским; был знаком с Иосифом Бродским и Эдуардом Лимоновым в ту пору, когда их имена знали лишь избранные.

С 50-х гг. он был культовой фигурой интеллектуального подполья. Целые поколения становились его учениками, друзьями, собеседниками. Круг его общения составляли художники, музыканты, ученые. Он был дорог и интересен всем - от психиатров (профессора В.Ф.Круглянского) до театралов (Б.Луценко, А.Андросик, В.Рудов). А уж писателей среди поклонников Кима Ивановича было столько, что даже беглый перечень может занять несколько абзацев: В.Генкин, Г.Трестман, А.Жданов, Ю.Чернявская, Д.Строцев, К.Михеев, А.Сушков, А.Ходанович… Стоп. Думается, достаточно скромной констатации: многие были обязаны ему многим.

Когда он умер в сентябре 2001г., на похороны собралось до сотни человек, многие из которых едва знали друг друга. Поскольку официально Ким числился в маргиналах, страна прореагировала удивительно вяло. Единственный искренний и правдивый некролог, написанный Ю.Чернявской и Ю.Зиссером, появился на www.tut.by, остальное - случайные словеса случайных людей, шапочно знакомых с покойным. Когда настало время писать мемуары, многие Кимовы однокашники ограничились невразумительным: «Противоречив… Диссидент… Был одной из значительных фигур…» Ким не был «одним из» - он был уникален.

ПОРТРЕТ В ИНТЕРЬЕРЕ

Однокомнатную квартиру N24 в доме N17 по улице Киселева, построенном еще пленными немцами, знали едва ли не все минские интеллектуалы. Вскоре после смерти Хадеева дом снесли, а развернувшаяся новостройка стерла всякие надежды на установку мемориальной доски. Обитатель дома всегда был рад визитерам и мог догадаться об их приближении по грохоту и лязганью разболтанной подъездной двери, сработанной еще «вестарбайтерами» из вермахта, душераздирающему треску ветхой деревянной лестницы, которая постоянно подгнивала и периодически горела, по шороху коробок и бумажного мусора, которым был завален дряхлый подъезд.

Сам Ким, как и все небожители, по-аристократически презирал быт. Восседая за круглым столом в авиационном кресле с откидывающейся спинкой, он не выпускал изо рта мундштук и, словно Везувий, извергал клубы табачного дыма, которые парили меж стоящих в три ряда книг, газет и журналов. Практически постоянно он работал: исчерканная книжка или покрытые мелким, бисерным почерком бумажные листки не покидали стола. Вокруг Кима Ивановича помимо визитеров и дыма интенсивно перемещалась всяческая живность: тараканы специальной породы, выведенной, как шутили ученики, в секретной лаборатории КГБ, пауки и т.п. С антисанитарией, как и с бытом, Ким бороться не умел, а если бы и умел, вряд ли стал бы уделять время подобным мелочам. Посему стирка, уборка, приготовление пищи, истребление насекомых, введение инъекций в случае болезни и прочие почетные обязанности были возложены на флигель-адъютанта Игоря. Игорь пугал новичков бритыми ногами и несколько маниакальным, но интеллигентным взглядом из-под очков.

Да, в дебрях быта Ким Иванович остро нуждался в поводырях: чайники, газовые плиты, микроволновки и прочая нехитрая домашняя утварь повергала его в недоумение. До инфаркта он баловался сверхкрепким чаем с чудовищным количеством сахара (от трети до половины пивной кружки). Другой период биографии Кима связан с попыткой питаться одной сгущенкой. Эксперимент едва не завершился цингой. Но в его бытовой неустроенности комическое сочеталось с трагическим: в иной обстановке, возможно, он прожил и сделал бы больше, но вряд ли в ней он сумел бы остаться самим собой.

ГРАНИЦЫ ПОЗНАНИЯ

До сих пор одна половина его питомцев считает, что «Ким знал все», другая - что «почти все». Обе точки зрения одинаково далеки от истины: объем знаний постоянно расширяется. Бог наделил Кима Ивановича не только острым умом, но и мощным даром систематизатора, моментально усваивающего, оценивающего и раскладывающего по полочкам всю полученную информацию. Трудолюбие и общительность помогали ему в этом занятии. По приблизительным подсчетам, Ким написал на заказ более полусотни кандидатских и докторских диссертаций по самым разным отраслям человеческого знания. «После второй бутылки водки я могу обсуждать даже проблемы ядерной физики», - с лукавой улыбкой признавался он.

Кажется, Ким интуитивно нащупывал некие универсальные законы любой, даже совершенно не известной ему науки, и повергал профессионалов в трепет. Среди белорусских гуманитариев энциклопедически образованные люди всегда были редкостью: звезд с неба почти никто не хватал, а вот картошку с полей убирали все. Вуз учил отличать Гегеля от Гоголя, а Бабеля от Бебеля, но когда вставала задача не перепутать Алена-Фурнье с просто Аленом, а их обоих - с Аленом Роб-Грийе, система давала сбой. Ким Иванович сбоев практически не давал: зная универсалии, он легко просчитывал детали, вспоминал имена и проводил параллели. В принципе, из человека без высшего образования он вполне мог за год-другой неформального общения за рюмкой чаю сделать рафинированного интеллигента, а при целенаправленной работе - профессионала в любой из областей гуманитарного знания.

К тому же Ким был очень хорошим редактором и критиком. К нему несли на правку всё - от стихов и романов до научных статей. У тех юных дарований, которые более или менее состоялись, период правок и редактур длился от нескольких месяцев до нескольких лет, пока редактируемый не усваивал секреты мастерства и не переставал отдавать свои рукописи во властные руки Кима. Если особого таланта не было, он в конце концов авторитарно прессинговал пишущего и вкладывал в редактируемый текст свое содержание. Выигрывал тот, кто умел не только отстоять свою точку зрения, но и научиться нелегкому искусству художественной редактуры; тот, кто мечтал после внесения хадеевских правок автоматически превратиться во Флобера или Петрарку, проигрывал, причем раз и навсегда, становясь бледной тенью обуревавших Кима Ивановича идей и образов.

У него было два собственных произведения, над которыми он работал всю жизнь и так и не завершил. Первое - разудалая «Сказка», блестяще стилизованная под русский фольклор, по-раблезиански сочная и юморная. Второе - философская теория «двоичности», с течением времени превратившейся в «навстречность»: от нее остались рукописи и видеозаписи бесед с учениками. Парадокс Кима Ивановича, вероятно, в том и состоит, что оба произведения принципиально не могли быть завершены: постоянно генерируя и впитывая новые идеи, Хадеев стремился к степени совершенства, представлявшейся ему достижимой, год за годом отодвигая от себя планку, которую он сам же установил и до которой, казалось бы, почти дотянулся.

ДВОИЧНОСТЬ, НАВСТРЕЧНОСТЬ… НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ?

«Как, ты ходишь в гости к Хадееву? Он же гомосексуалист!» - всплеснула руками моя знакомая. «Но я-то гетеросексуал», - резонно возразил я и, поскольку у знакомой были все (даже с избытком) основания доверять этому признанию, был прощен. Бытовая гомофобия Кима Ивановича нисколько не волновала. В любой из бесед он неизменно сообщал, что совсем недавно «появился очень талантливый мальчик» (толкиенист, философ, рок-музыкант и т.п.), и ко всем посещавшим его молодым людям, вне зависимости от сексуальной ориентации, обращался в уменьшительно-ласкательной форме. Наиболее талантливые и преданные удостаивались поцелуя, подающие надежды - объятий, не оправдавшие надежд - крика «вон!» и грозного постукивания палкой. Даже городская шпана, не побрезговавшая как-то обобрать беззащитного старика, заплутавшего в одном из темных и безобразных микрорайонов, была прощена: «Кстати, очень симпатичные, забавные мальчишки…»

Женщин Ким Иванович не то чтобы совсем не замечал, но обращал свой благосклонный взор лишь на самых умных из них и галантно целовал им ручку. Правда, это не мешало ему виртуозно материться в их присутствии. Как-то на вопрос, какие женщины ему нравятся, Ким чинно ответил: «Недавно показывали по телевизору двухметровую китаянку... Конечно, переделанный мужчина».

Порой природа брала свое, и молодое дарование могло услышать из уст мэтра беспощадный приговор другому молодому дарованию: «Надо было, Санька, тебе, а не Вадиму вы...ть N». «Ты же знаешь, Иваныч, я не по тем делам», - скромно признавался увильнувший от своей исторической миссии собеседник. «Дурак, из него бы тогда толк вышел, а так...», - корил непонятливого гетеросексуала Хадеев и тут же производил беспощадный анализ творчества N.

Есть особый род ханженства, прощающий сексуальную инаковость эстрадному кривляке, но никак не седобородому интеллектуалу. Именно поэтому Борису Моисееву «можно быть таким», а Пьеру Паоло Пазолини или Жану Жене - нельзя. Когда читаешь в воспоминаниях, что «Хадеев был неоднозначен и, так сказать, амбивалентен», хочется брезгливо сплюнуть и посмотреть в глаза пишущему.

БРЕМЯ ОРАКУЛА

19 августа 1991г. в квартире N24 было особенно многолюдно и оживленно. Взбудораженная тревожными вестями из Москвы богема громоздилась в несколько ярусов вокруг витийствующего Кима. Из центра этого жужжащего улья периодически вырывались громогласные и восторженные пророчества: «Двадцать миллионов расстрелянных... Восемьдесят миллионов заключенных... Новый железный занавес...» На робкий вопрос о перспективах политического инакомыслия немедленно следовал грозный ответ: «Только в концлагере... за баландой у параши...». С горя интеллигенция пила дефицитную водку, перечисляла самые экзотические варианты эмиграции и подсчитывала, сколько же народу останется в СССР после предсказанных Кимом экзекуций. Спустя три дня автор этих строк нанес ему очередной визит, чтобы тот поделился прогнозами стремительно изменившейся политической ситуации. «Блестяще... Ве-ли-ко-леп-но... Триумф демократии... Прорыв в ХХI век», - без особого энтузиазма пробурчал Ким, отхлебнул из стакана смешанной с чаем водки, и уснул. Как и всякая творческая личность, он любил демократию, но еще больше любил великие потрясения.

Другие политпрогнозы Кима были куда точнее, хотя облекал он их в довольно нелицеприятную форму. В отличие от политиков, апеллирующих исключительно к народу, Ким Иванович народ не любил. Он любил только конкретных людей, по большей части умных, талантливых или хотя бы красивых. Будущность отечества даже в эпоху массовых демонстраций и сумрачных ожиданий виделась ему безоблачно-стабильной. «Ничего не случится. Этим народом могут управлять два эсэсовца и три овчарки», - авторитетно заявлял он, не забывая добавить, что миссия второго эсэсовца сведется исключительно к кормлению овчарок. Он рассчитывал на экспорт демократии из самого большого осколка империи - из России. Как-то в подпитии вверг окружающих в крайний ажиотаж, признавшись, что знает имя второго президента Беларуси. Кима долго уговаривали назвать это имя. Он не ошибся: прошедшие через два года выборы доказали его правоту.

БРЕМЯ ЭКСПЕРТА

Молодое белорусское государство в пору своего отрочества любило рискованные игры с антикризисными программами и неординарными бизнес-проектами. Ким, на заре перестройки написавший множество уставов кооперативов, оказался востребован в качестве эксперта и генератора идей. В его доме по улице Киселева зазвучали фамилии заказчиков, порывавшихся спасти белорусскую экономику, промышленность, сельское хозяйство, науку и т.п.: «Эйдин… Волк… Лис… Двоскин… Зусманович…». Главным заказчиком и частым гостем был Эдуард Эйдин, похожий на Бенито Муссолини, перенесшего многодневную диету. «Независимая консалтинговая группа» Эйдина интересовалась всем - от сельского хозяйства до знаменитой схемы «БелАЗы» в обмен на алмазы».

Чем Ким Иванович привлекал акул и коал молодого белорусского капитализма? Он совмещал в одном лице функции сверхскоростного компьютера, криэйтора, копирайтера, эксперта-аналитика, экономиста-рыночника и т.п. Печальная истина: до середины 90-х при всем изобилии профессиональных экономистов мало кто мог растолковать власть имущим (не говоря уже о народных массах), что такое банальная ипотека и какой с нее прок. Ким мог. В ту пору, когда Беларусь только трансформировалась в президентскую республику, он активно участвовал в написании программы реформы сельского хозяйства, инициированной Василием Леоновым, которым Ким восхищался: «Красный барон… Вот кто мог бы, если бы…». Когда на телеэкране Леонову надели наручники в его собственном кабинете, Ким мирно поедал яичницу. На удивленный возглас гостей и постояльцев: «Ким, ты слышал, Леонова арестовали?» - скромно ответил: «Мм-да… Очень интересная новость…» Диссидентская закалка не подвела: без тени замешательства на лице Ким вернулся к яичнице, словно слева от него сидел следователь, а справа - стенографистка.

Время было колоритное, и его окружали колоритные фигуры. Тот же Эйдин, бывший учитель физики, начинал в кооперативе, специализирующемся на шелкографии, по локоть в краске (одно из переходящих алых знамен кооператоры с большим барышом продали тогда Семену Шарецкому). К концу 90-х Э.Э. уже возил Кима в Дрозды и прочие резиденции на переговоры и совещания. К бизнесу своих заказчиков Ким относился как к произведению искусства: он был убежден, что «Ленька Волк спасет белорусскую науку», а «Эдик» - белорусскую валюту. Прочно обосновавшись в эйдинской «Независимой консалтинговой группе», он быстро очаровал и секретаршу, и сотрудников. Когда Эйдин вслед за Леоновым отправился в камеру, Ким промолчал: эпоха большого бизнеса в Беларуси заканчивалась.

К моменту смерти Хадеева заказчики оставались ему должны около $30 тыс. В эпоху всеобщей встряски Ким доказал власти и обществу, которые десятилетиями заставляли его ходить с клеймом маргинала, собственную социальную валентность и востребованность.

БРЕМЯ УЧИТЕЛЯ

За что его любили? За интеллект? Вряд ли. Несмотря на регулярное злоупотребление ненормативной лексикой, грозное постукивание палкой и апокалиптические прогнозы, Ким Иванович был очень добрым и интеллигентным человеком. Умел поддержать, направить, окрылить. С теплой улыбкой и распахнутыми объятиями, мудрым увещеванием и кряхтящим смехом. Интеллект был скорее пропуском на Киселева, 17-24, нежели главной составляющей хадеевской харизмы. Сюда заходили просто так, зная, что смогут пообщаться с интересными людьми, и бородатые культуртрегеры-шестидесятники с выпученными глазами, силившиеся выговорить слово «экзистенциализм», и тридцатилетние тусовщики с экзотическими серьгами и рваными джинсами, и юные интеллектуалы с кипами рукописей, и ушедшие в бизнес интеллигенты с долгами и гениальными задумками...

Его миссией было связывать людей; люди - близкие и не очень - были главным, самым завершенным произведением его жизни. Правда, наиболее ласковое слово, которое он мог адресовать собеседнику, содержало нецензурный корень и грозный суффикс -ищ, к тому же было среднего рода. Однако к этому привыкали даже женщины. Выносимые им вердикты были немногословны, но экспрессивны: «добрейший, интеллигентнейший человек», «существо, целиком состоящее из любви и нежности», «злобная фашистская гадина» и т.п. Контаминация этих универсальных формул давала исчерпывающее представление об отношении Кима к человеку.

День рождения Хадеева отмечали обычно по «поколениям» - в три захода. В однокомнатную квартиру набивалось до 50-70 человек, которые, стоя буквально друг у друга на плечах, с поднятыми пластмассовыми стаканчиками возглашали здравицу Киму. Асоциальность делала его свободным от множества условностей, мешающих людям общаться друг с другом. Его личная свобода помогала ощутить себя свободными другим - или реализоваться, или почувствовать свою способность к самореализации.

…В день, когда его хоронили, ярко светило солнце и осенний ветер рвал густые кроны деревьев старой Кальварии. Около могилы толпились люди разных возрастов, разделяемые взглядами на жизнь, родом деятельности, социальным статусом и привычками. Их объединяла только память о покойном. Помянув его, они отправились каждый своей дорогой, подспудно осознавая масштаб и невосполнимость утраты.
Добавить комментарий
Проверочный код