Видео «БелГазеты»
Опрос онлайн
Что означают атаки российских СМИ на Беларусь?
это эксцесс исполнителя
после информобработки Украины настала очередь РБ
это заказ Кремля
атака СМИ - вымысел оппозиции
РБ надо прекратить поставки санкционных продуктов в РФ
РБ надо принять условия РФ в нефтегазовой сфере
№3 (370) 27 января 2003 г. Арт

ВИДЕОДРОМ

27.01.2003
Максим ЖБАНКОВ, Андрей ФЕДОРЧЕНКО

№ 3 [370] от 27.01.03 - ТРИУМФ ВОЛИ ИЛИ ЗАКАЗНЫЕ СНЫ?

Максим: Январь - глухое время для кино. Прокатчики гуляют, видеорынок живет старыми запасами, зрители в худшем случае еще закусывают, в лучшем - уже опохмеляются. До раздачи «Оскаров» еще два месяца, до премьеры третьего «Гарри Поттера» почти год. Впору поговорить о вечных проблемах. Среди них не самая мелкая - вопрос о связи власти над зрителем и контроля над обывателем. Иными словами, жестокий романс о художнике и власти.

Андрей: У такого романса есть два возможных мотива. Первый - знакомая песня «Свобода творчества - враг диктатуры». Второй не столь известен и выглядит так: «Художник авторитарен по определению. Политика и искусство - разные пути контроля над массовым сознанием». Оба подхода имеют свои резоны. Если честно, именно кризисные, шоковые периоды жизни общества чаще всего порождают значительные произведения искусства, яркие стилистические подходы. И напротив, в обществе относительно свободном, казалось бы, максимально располагающем к творчеству, искусство нередко мельчает. Новые «подпольные» художники начинают тосковать по новой революции.

М.: Так что же, чем хуже - тем лучше?

А.: В определенном смысле да. Тоталитаризм - идеальный спонсор социального порядка. Глобальный контроль, полная управляемость всех сторон жизни, минимальный гарантированный набор жизненных благ. И одна на всех идеология. Для искусства это очень важно. Мир обустроен, и в нем можно работать.

М.: Есть и другой аспект: в традиционном для европейской культуры образе художника заложена высокая степень авторитарности. Человек искусства - первооткрыватель, экспериментатор, мессия. Европейский авангард идеально рифмовался с революционным азартом политических радикалов. Да, авангардисты воевали со старым культурным порядком. Однако большинство культур-революционеров восторженно поддерживало новые политические режимы «сильной руки». Авангард экспериментировал с формой, полит-революционеры - с человеческим материалом. Роман с властью для Сергея Эйзенштейна, Эзры Паунда и Лени Рифеншталь - дело абсолютно не случайное.

А.: Любая революция создает на короткое время поле возможностей, территорию импровизационного творчества культуры. Но верно и другое: любая революция приводит к новой несвободе. В политике это идеологическая монополия, в искусстве - тоталитарный Большой Стиль.

М.: В литературе можно встретить термин «сервильное искусство», обозначающий художников на службе идеологии. Вот, скажем, знаменитые фильмы Лени Рифеншталь «Триумф воли» и «Олимпия». Да, идеологическое кино. И одновременно - безупречный по качеству кинотекст. С точки зрения прямолинейного «антифашист-ского» подхода такого быть не могло. Однако есть! Как быть в этом случае?

А.: Знаешь, я тоже когда-то считал большинство фильмов Эйзенштейна ярким примером «заказного» кино. Апокриф о восстании на «Потемкине», придуманный и срежиссированный для фильма «Октябрь» штурм Зимнего, сказки о «великом» Александре Невском и бешеном харизматике Иване Грозном… Но, сравнивая работы Эйзенштейна и Рифеншталь, я вижу явное стилистическое сходство. И это больше, чем сходство двух тоталитарных систем. Мне кажется, здесь можно говорить о некоей глобальной тенденции, которую уловили эти непохожие мастера.

М.: Так ты думаешь, что политика и искусство просто отражали общее положение дел? И госзаказа не было?

А.: Нет, конечно же, был. Но я хочу сказать другое: бывают моменты, когда интересы творца и власти совпадают. Совпадают вектор движения, тенденция роста. Художник получает заказ, к которому он уже интуитивно готов. Заметь, готов не потому, что жаждет «продаться». А потому, что именно так чувствует время.

М.: Так была ли Рифеншталь нацистским художником?

А.: Я бы ответил так: Рифеншталь - безусловный мастер Большого Стиля. А Большой Стиль всегда принадлежит Большому Брату.

М.: А тебе не кажется, что люди «сервильного искусства» не так уж безгрешны? Даже если принять утверждение об их личном политическом нейтралитете. Ведь именно художники при власти создают Большой Стиль, придавая социальному насилию эстетическое измерение. Сегодняшние старики с их тоской по «совку» плачут не по орлам ГПУ с наганом в руке и не по колбасе за два с полтиной. Им жаль фильмов с Любовью Орловой и песен Исаака Дунаевского.

А.: Ну да, жаль киношных красоты и тепла. Как там у Дунаевского с Лебедевым-Кумачом: «Сердцу хочется ласковой песни и хорошей большой любви»? Хочется именно того, чего в жизни нет. Тоталитаризм схож с арт-авангардом еще и потому, что воплощает романтику строительства нового мира. Кино мифологично по определению. Это создание искусственной реальности из узнаваемого наглядного материала. Любая идеология занята тем же. Народ, «подсевший» на тоталитарный киномиф, тоскует не по тощей реальности, а по Общей Мечте. И здесь еще одна область естественного соприкосновения кинематографа и власти.

М.: Выходит, они действительно нужны друг другу?

А.: Кино нужно власти как идеальный пропагандист и агитатор. Власть нужна кинематографу как образцовый спонсор - содержатель Союза кинематографистов, киностудии «Мосфильм» и т.п. Вспомним ровную творческую карьеру Герасимова и Бондарчука и сравним ее, к примеру, с путем Феллини и Куросавы, тщетно искавших в конце жизни средства для своих проектов. Да, Тарковского резали и правили тупые советские чиновники. Но его судьбе в эмиграции тоже трудно завидовать. Кинорежиссер может получить статус культурного героя только в ситуации острого идеологического конфликта.

М.: А можно пример из нашей жизни?

А.: Легко! О ком из медиа-персон было больше всего разговоров в последние годы? О пропавшем Завадском, об осужденном Шеремете, о бойком тележурналисте Зимовском, о «подпольном» режиссере Хащеватском. Все они - герои идеологических боев местного значения.

М.: Мы приходим к странной мысли: искусство вне тоталитаризма оказывается страной без героев.

А.: Разумеется. Это страна поп-звезд, знаменитостей шоу-бизнеса, персонажей с обложек глянцевых журналов. Демократия лишает культуру глубинного драматизма, рынок тиражирует новации, публика неспешно потребляет. Исчезает тот «культурный голод», который в ситуации несвободы одинаково присущ как заложникам Большой Идеи, так и «партизанам духа».

М.: Но, может, не стоит так уж тосковать? Просто одна система меняет другую: там людские ресурсы пожирал монстр власти, здесь - глобальный супермаркет. В новом мире есть и свои «партизаны»: вместо пламенных диссидентов - безумные антиглобалисты, кровные враги Микки-Мауса и «Макдональдса». А также свои иконы: вместо идеологически ориентированной Рифеншталь - потребительски ориентированный Уорхол.

А.: Это и есть подтверждение моей мысли: большой художник зависит не от конкретного заказчика, а от сдвига времени, не от конкретной идеологии, а от «идеологического голода». Мотивации, заставляющие художника вступить в союз с властью, гораздо сложнее привычных суждений о «моральной ответственности» и «политическом выборе».

М.: Выходит, по-твоему, не бывает «правильных» и «неправильных» артистов?

А.: Вот именно. Наша жизнь - вектор внешних обстоятельств, адресованной нам активности «ближних» и «дальних», плюс наших личных действий, часто спонтанных и незапланированных. Легко говорить, что ты свободен, пока тебе еще не сделали того самого «предложения, от которого невозможно отказаться».

М.: А как все же быть с Рифен-шталь?

А.: Так же, как с Эйзенштейном. Знать, помнить и не судить.
Добавить комментарий
Проверочный код