Видео «БелГазеты»
Опрос онлайн
Что должен сделать глава МВД Игорь Шуневич, чтобы вернуть веру общественности в милицию?
лично пройти испытание на детекторе лжи и опубликовать результаты в СМИ
снять с ОМОНа функции обеспечения правопорядка
инициировать неучастие милиционеров в суде в ранге свидетелей
расформировать ГАИ по украинскому опыту
уволить сотрудников, замешанных в громких скандалах
Шуневича спасёт только отставка
№11 (277) 19 марта 2001 г. Modus Vivendi

ЗАЛОЖНИКИ ПОЛИТИЧЕСКОЙ МЕДИЦИНЫ

19.03.2001
Ирина РЫЖОВА

В неформальной околочернобыльской тусовке об этом человеке говорят, что он, выполняя особый социальный заказ государства, злонамеренно скрывает медицинские последствия аварии на ЧАЭС. И якобы возглавляемый им НИИ за это имеет особые привилегии и эксклюзивное финансирование. Пробираясь на интервью к "врагу здоровья нации" через лужи, грязь и сваленные повсюду стройматериалы, глядя на обшарпанные стены недостроенного здания института на минской улице Филимонова, я сильно в этом усомнилась.

А потом, сидя в директорском кабинете в пальто (жуткий холод!) и слушая его нервный монолог, поняла: он-то как раз настоящий ученый, смелый, неравнодушный и остроумный человек. На грани отчаяния.



Владислав ОСТАПЕНКО, доктор медицинских наук, специалист по детоксикации, возглавил Научно-исследовательский клинический институт радиационной медицины и эндокринологии (НИКИ РМиЭ) более двух лет назад. К тому времени у института, основанного в 1988г., сменилось уже несколько директоров. Кого-то сняли, кто-то ушел сам. Видимо, это нелегкий хлеб. Сейчас институт располагается в двух местах: основная клиническая база, включающая научные лаборатории клинического профиля и лечебные комплексы, - в Аксаковщине, административный корпус и научные лаборатории, непосредственно не связанные с лечением и диагностикой, - в Минске, остальные подразделения разбросаны по всему городу.

Минская часть института все время кочует. Владислав Алексеевич, заняв должность директора, въехал в кабинет на проспекте Машерова, где в то время размещался институт; прошло два месяца, и коллектив института вместе с лабораториями был вынужден съехать с престижного места – помещение приглядело управление делами президента. Ютились кто где – кто-то в Сахаровском институте, кто-то в Боровлянах, кто-то на ул. Смоленской. Наконец, полтора года назад институту было настоятельно предложено переехать на Филимонова – там, мол, заканчивают 5-й этаж, остальные достроят чуть позже.

С тех пор ни 5-й, ни другие этажи так и не сданы, хотя инженерные коммуникации проведены. Средняя институтская температура сезона-1999/2000 80С. В этом году "потеплело" до 140С.

- Я на всех пресс-конференциях говорил журналистам: приезжайте и посмотрите, как мы живем. При всей ответственности, возлагаемой на институт, при том, что абсолютно все признают важность его задач, при его мировом значении мы находимся в таком убогом положении. Вот сейчас уехали американцы. Сидели здесь, в моем кабинете, видели все это. Они в трансе – лучше всего их состояние описывается ненормативной лексикой.

Это громадный минус в политическом смысле. Мы разрабатываем долгосрочный тиреоидный проект с американцами, уточняющий детали и механизм влияния аварии на всплеск рака щитовидной железы у детей и подростков. Полтора года назад те же американцы были у нас, смотрели на наш недостроенный институт. Прямо говорят, что они многого не понимают: если, как декларирует наше государство, Чернобыль – его главная беда, почему же ведущее научное учреждение по этой тематике в таком катастрофическом cостоянии? И куда они вкладывают деньги? А потом наши чиновники, выступая в ООН перед этими же учеными-американцами, говорят, что тема Чернобыля для Беларуси приоритетна.



- В таком месте можно досконально исследовать влияние низких температур на работу мозга…


- У нас уже тяжело переболела треть сотрудников. В одной из лабораторий зимой заболели все семь человек, из них четверо – воспалением легких.

Не хватает средств на проведение научных исследований. Это беда всех белорусских ученых, и мы не находимся на особом финансировании. Но у нас нет даже условий для работы: мы зимой проводим ученый совет в пальто. Замерзает вода в стакане. Это просто нонсенс – грязь, неустроенность. Я уже не хочу говорить, что в позапрошлом году мы три или четыре месяца ходили в деревянный туалет на улице. В столице живем! Головной институт по проблеме радиационной медицины, с мировой известностью…



- А как насчет слухов, что вы скрываете последствия аварии, тем самым минимизируя для государства затраты на их преодоление? Вам указывали, какие выводы желательны по медицинским последствиям?


- Задача любого государства, любого правительства – минимизировать последствия какого бы то ни было катаклизма. Как можно меньше потратить денег, выяснив при помощи науки реальную картину. У нас же науку зачастую пытаются заставить выполнять заказ. И хотя мне никто прямо не говорил, какие выводы от меня требуются, у чиновников есть свои правила поведения, свой язык. Когда я приношу документ с научными выводами, которые в данный момент кому-то вышестоящему невыгодны, его не принимают к сведению. Мне говорят: а доказал ли ты это? доказал ли то? а если это просто тенденция, то давай о ней не говорить – успеем еще. Если есть установка сверху: сказать, что все плохо, – особенно тогда, когда выходим на какие-то международные связи, - тот же чиновник мне говорит, к примеру: "Почему вы не пишете, что рак молочной железы напрямую связан с Чернобылем?" Но я не могу это написать, такие исследования мы только начали, и они должны быть крупномасштабными и полноценными – только тогда можно будет говорить определенно.



- О чем же можно говорить определенно?


- Все знают, что c аварией напрямую связан рак щитовидной железы. Но рак – это "вершина" последствий. Есть и "фундамент" – аутоиммунные тиреоидиты, узловые патологии, гипотиреоз и другие. Выброс радиоизотопов йода наложился на природный йододефицит, ранее уже вызвавший зобную эндемию, а йодная профилактика после катастрофы была начата с опозданием. Хотя рекомендации по ее необходимости были даны специалистами. Роковую роль в наших теперешних последствиях сыграла безответственность чиновников, не желавших вызывать панику: тогда в Киеве проходила велогонка мира, готовились первомайские демонстрации... Безусловно, это подсудные дела, и в свое время не зря некоторые общественные организации поднимали вопрос о привлечении виновных к ответственности. Человек, заболевший раком щитовидной железы, имел бы полное право подать в суд, и виновные бы ответили, а не тихо ушли на пенсию.



Татьяна МОХОРТ, заместитель директора по научной работе НИКИ РМиЭ:
– Кроме раздела радиационной медицины, мы занимаемся состоянием здоровья пострадавшего населения. И здесь важно разграничить две точки зрения: 1) все беды, которые есть в нашей стране, от радиации; 2) бед много, но они были бы и без чернобыльской катастрофы, и ими все равно пришлось бы заниматься.

Две основные группы нашей патологии – болезни щитовидной железы и сахарный диабет. И если говорить о социальной значимости патологии, то сахарный диабет на первом месте. Больные ЩЖ практически трудоспособны, могут работать и зарабатывать деньги, а больные сахарным диабетом требуют огромных социальных затрат. И хотя эта категория напрямую не связана с аварией, наш институт занимается научными разработками в области диабетологии: и диагностики диабета, и его осложнений, и лечения. Но эти вопросы - на поверхности, а другая проблема эндокринологии, к которой мы уже подошли вплотную: как и кого будут рожать люди, в момент катастрофы бывшие детьми, подростками и молодыми людьми. На сегодняшний день проблема репродуктивного здоровья пострадавшего населения обострилась, и необходимо изучение как группы риска, так и контрольной группы с "чистых" территорий - без этого немыслимы научные выводы. Пока могу сказать, что изучение гормонального звена репродуктивной системы выявило вызывающий серьезные опасения сдвиг в сторону андрогенизации мальчиков и девочек, проживающих на загрязненных территориях, – проще говоря, возможны серьезные проблемы полового развития, которые могут реализоваться в том числе и в бесплодии.

Что касается заболеваемости основной эндокринной патологией, связанной со щитовидной железой, то в этом году в Гомельской области показатель не самый высокий. Например, первичная заболеваемость по эндемическому зобу – 603,5 на 100.000 человек в Гродненской области, 469,9 - в Витебской, 393,3 - в Брестской и 380,4 - в Гомельской. По узловому зобу: в Витебске - 181,9, в Бресте - 99, в Гомеле – 84,5. По приобретенному гипотиреозу: Витебск - 41,7, Гомель - 30,2. По аутоиммунному тиреоидиту: Витебск - 64,7, Гомель - 63,3. Примерно так и по другим заболеваниям.

На сегодняшний день основная патология в Гомельской области сравнима с другими регионами (кроме рака ЩЖ у тех, кто был детьми в 1986г.).



В.О.:
- Я вам хочу сказать одну крамольную вещь. Мы ведь, несмотря на проблемы, исследования ведем. Помню выражение кого-то из великих: есть ложь, есть наглая ложь, и есть статистика. У нас, к сожалению, оценить уровень здоровья по данным официальной статистики практически невозможно.

В частности, показатель стенокардии у ликвидаторов в 10 раз превышает показатель у "чистого" населения. Но ведь это сравниваются ликвидаторы, ежегодно проходящие диспансеризацию у всех специалистов-медиков, с общей заболеваемостью по республике по обращаемости: человек пришел к врачу – ему поставили диагноз, не пришел – не поставили, и он условно здоров.



Т.М.:
- Есть еще момент, который не любят афишировать. Гомельская область – это точка с максимальным числом заболевших СПИДом, туберкулезом и алкоголизмом. Не думаю, что здесь виноват Чернобыль, хотя можно порассуждать о психологических аспектах воздействия аварии. И вот вопрос: кто должен в конечном итоге раньше умереть – алкоголик, больной туберкулезом или здоровый человек? В статистические показатели заболеваемости и смертности по Гомелю вкладываются еще и эти категории риска, которые никто еще толком не отслеживал.



- В общем, вы - заложники своей научной объективности…

В.О.:
- Если бы я уподоблялся некоторым так называемым ученым, которые, не имея медицинского образования, судят о здоровье, я бы сказал: все связано с Чернобылем – и то, что смертность превышает рождаемость, и прочие хвори. Но чтобы с уверенностью судить о медицинских последствиях, нужны современные, многолетние эпидемиологические исследования, стоимость которых сопоставима с годовым белорусским бюджетом.

Давайте вспомним мой первый месяц работы в этой должности. Разработан и представлен на утверждение объективный Каталог доз. По нему надо было выводить из перечня пострадавших многие населенные пункты. Что вы! Руки выкрутили на всех перекрестках! В чем только нас не упрекали!



- Но ведь Комчернобыль его отозвал, заключив, что вы ошиблись. Поговаривали, что в НИКИ РМиЭ хотели занизить дозы…


- Отозвал его я сам, полночи просидев за составлением текста отзыва в полстраницы, потому что не ошиблись – хотели сказать правду. Я вам нарисую гистограмму. В населенном пункте 95% населения имеет небольшие годовые дозы, а 5% - браконьеры, грибники, бомжи – имеют большие. Методика учитывала среднюю дозу, а наши оппоненты, которым было выгодно другое, настаивали на том, что надо рассчитывать дозу по критической группе. Возникает вопрос к "критикам": куда же ушли очень большие бюджетные деньги, вложенные в дезактивацию, защитные меры, если годовая доза не уменьшилась?

Загвоздка с Каталогом была в том, что от нас требовали, чтобы мы рассчитали дозы не по среднему значению, а по максимуму.



- И кому это выгодно?
Тому, кто вкладывал деньги в эти территории и будет вкладывать до тех пор, пока они будут существовать?

В.О.:
- На науку идет около 1% денег Комчернобыля. В прошлом году было 0,6%. Все остальное – на сельское хозяйство, колодцы, дороги, кое-что непосредственно на здравоохранение, выплаты и прочее. Хотя надо отдать должное нынешнему руководству Комчернобыля – все-таки оно добивается увеличения отчислений на науку. Но в этом году мы еще ни копейки не получили, хотя скоро заканчивается март.



- Наверное, вы все-таки неправильно реализуете тот самый социальный заказ. Никто и не догадается, глядя на ваше здание, что вы кому-то здесь нужны.


- Видимо, да. Мы в состоянии безысходности, мы действительно не знаем, что делать и кто виноват. Такое впечатление, что и министр в последнее время к нам не показывается, потому что сам не знает, что делать.



- Может, вам открыть коммерческое предприятие по производству панацеи от радиации и начать пропаганду?


- Это будет противоречить моим принципам. Я специалист по детоксикации – извлечению из организма различными путями вредных веществ. В 90-х гг. мы в тогдашнем могилевском филиале нашего института разрабатывали сорбенты для выведения из организма радионуклидов, в том числе и пектины. Разрабатывали и применяли. Наладили на бобруйском "Красном пищевике" выпуск пектино-витаминного драже. Но на 15-м году после аварии пропагандировать то, что надо было делать раньше?!... В 1986г. по закрытой информации от друзей я узнал, что есть сорбент, который снижает поступление в организм радионуклидов в 6 раз. Приехал в Минск и пошел в Минздрав, в Академию наук, мне сказали: не надо. А сейчас все занимаются сорбентами, через 15 лет после аварии. Да это же профанация! Поздно пить боржоми...

Конечно, сорбенты и добавки, которые содержат пищевые волокна, нужны всем нам, независимо от того, где мы были в 1986г. и живем сейчас. Мы даем их и своим больным. Но все зависит от образа жизни. В прошлом году приехал к нам лесник из Припятского заповедника. Мы его проверили: накопление радиации в 30 раз превышает предельно допустимую дозу! Он кабана убил, съел – ну хотелось! Но это уже дело каждого, и порочно заявлять, что это – последствия Чернобыля.

Я уже давно говорю: если бы у меня не было остатков мужицкого самолюбия, я бы давно ушел. Но взялся и не справился – вот что меня гнетет. Не хочется расписываться в собственном бессилии.

Самое интересное, что никто ведь и не отказывает – все соглашаются, что институт важен, что проблема огромная. Как бы идут навстречу. Тактика непробиваемая. И представьте себе, что наш институт – я его называю институтом политической медицины – всем нужен: день за днем идут запросы, требования, просьбы: Палата представителей, Совет республики, Федерация профсоюзов, администрация президента, Совмин, Комчернобыль, МЧС, МИД… Каждому дай информацию, кучу бумаг, сообщений, выводов…



- И каждый из них, наверное, знает заранее, какую именно хочет информацию…


- Зачастую да. Когда для заграницы – хотят, чтобы здоровье населения было плохое. Когда какой-то начальник едет в пострадавшие районы встречаться с народом, – просит информацию, как государство улучшило это здоровье.



- Все-таки есть какие-то шансы справиться хотя бы с долгостроем?

Виктор СВЯТЕЛИК, замдиректора по общим вопросам:
- Был я на днях у замминистра финансов Ивана Заяша, он клятвенно пообещал, что в марте оплатит нам 15 млн. для 5-го этажа. Но этих денег нам не хватит. Он говорит: больше ничем помочь не могу. Но не мы же виноваты в том, что квартальный бюджет страны выполнен на 11% вместо 25%. Если такими темпами будем строиться дальше – закончим через 5 лет. По этажу в год. А еще есть подвальный и технический – всего семь этажей. Технология такая – Минздрав посылает в Минфин, Минфин посылает в Минздрав. Потому что когда говорят "нет денег" – это неправда: деньги есть, но не для нас. Вот я хожу и вижу – по несколько раз тротуары перекладывают. Я знаю, что у нас уже четыре ледовых дворца и еще два заложили - каждый по полтора миллиарда. И после этого мне говорят, что нет денег! Мне в Минфине недавно один чиновник опять пытался это доказать. Я ему предложил посмотреть в окно, на крышу Совмина - на моей памяти ее четыре раза переделывали.



В.О.
: - Если только через 7 лет достроят институт, то я - на пенсию. Только боюсь, не доживу до нее, потому что эти нервные встряски – фактор риска. Атеро-склероз, инфаркт...

Мы уже третий раз готовим так называемые парламентские слушания. После каждых слушаний депутаты собираются и едут в лечебные учреждения. Предпочитают Аксаковщину. А ведь там все более или менее нормально. Давайте поедем сюда, в эту грязь, в эту разруху…



- Так от чего зависит финансирование научного института? От того, что чиновники проникнутся важностью темы, когда кто-то бесконечно будет стучаться в закрытую дверь?


- Вы сами и ответили.
Добавить комментарий
Проверочный код